facebook ВКонтакте twitter Одноклассники
Ежемесячный литературный журнал. №7. Второй зимний 2017 г.
/

Андрей Краснящих. КАК Я ПРОВЕЛ ЛЕТО

Андрей Краснящих. КАК Я ПРОВЕЛ ЛЕТО
(рассказы)


КАК Я ПРОВЕЛ ЛЕТО

Это было тем летом, когда группа «XS» пела свою новую песню: «Раз-два-три, по-смо-три: твой любимый размер — силиконовые мозги». Ещё там был припев, нет, она так начиналась: «Ты сказал мне, без вариантов…»

Папа и мама повезли меня на море. Море было Азовским, то есть неглубоким. «И захочешь — не утонешь», — смеялся папа и легонько щёлкал меня по носу — я была курносой. «Не говори глупостей, — сказала ему мама. — Утонуть можно где угодно. Даже в луже», — и щипала меня за спину. В шутку, конечно.

Но Азовское море не было лужей. Оно было огромным и бескрайним, как в книжке, которую читала мама. Я полюбила его ещё в поезде, из окна. Полюбила и немножко испугалась: а вдруг со мной что-нибудь случится? Плавать-то я уже умела, но вдруг?

Мы стали жить у бабушки-татарки тёти Гульнары, которую все называли бабой Гулей; а папа — то тётей Динарой, то тётей Джунсарой, и лишь иногда, когда к ней обращался, — тётей Гульнарой. Я узнала, что воскресенье по-татарски — базар, а понедельник — базарертэзи; пятница — это джума, а суббота — джумаертэзи. Папа сказал: «Учи, учи язык. Пригодится». А я всё время пела: «Раз-два-три, по-смо-три…»

В первый вечер мы сразу пошли на море, но по дороге я наступила на горящий окурок, и пришлось вернуться. Все, и тётя Гульнара, меня лечили. Тётя Гульнара оказалась колдуньей, и на следующий день ничего не болело, но купаться всё равно ещё было нельзя, и мы пошли по берегу в другую сторону: я — с забинтованной ногой. Мы зашли далеко, и нас остановили пограничники. Они были в зелёных фуражках и спортивных брюках, а мы — без документов. Я гладила собаку. Один пограничник спросил у другого, какой сегодня день, а я сказала: «Базарертэзи», — и нас отпустили. Потом, когда мы пришли домой, я поняла, что всё перепутала: сегодня была суббота — джумаертэзи.

Когда настало воскресенье, папа сказал: «Всё. Идём на пляж», — и мне сняли повязку. Под ней ничего не было, только маленькое красное пятнышко на месте ожога. «Идите», — сказала тётя Гульнара, и мы пошли.

Папа сто лет не был на море, в последний раз — ещё до моего рождения, и увидев то то, то это — то аэрохоккей, то бутерброды с нарисованной икрой, то скачущих на колёсиках лошадок, — радовался и говорил: «Тема!», «Тема!» Он порадовался даже шаурме, которую ел и в Харькове, — потому что она здесь не шаурма, а шаверма. В его детстве на море были только силомеры и пластмассовые брелоки-скелетики. И сладкая вата, конечно. Её и сейчас продавали на каждом углу.

Когда мы прошли длинный ряд лотков и аттракционов и наконец вышли к морю, папа увидел огромные воздушные шары, в которых барахтались дети, замер и шёпотом сказал: «Тематика!»

Шары плавали в бассейне. Он стоял прямо на берегу. Дети в них кувыркались и падали, шары кружили по воде.

— А вода морская? — спросил папа у инструктора. Да, вода была морской, то есть солёной.
— А взрослому можно? — и папа хохотнул. Нет, взрослому было нельзя, взрослого шар не выдержит.

Инструктор открывал — расстёгивал — в шаре дверцу, и в него заходил ребёнок. Потом прикреплял шланг и надувал.

— А на сколько хватает воздуха? — спросил папа. Воздуха хватало на двадцать минут, плюс-минус.
— И не протекает? — спросил папа.
— Это силикон, — сказал инструктор. — Но острое с собой нельзя.

Рядом с инструктором стоял мальчик с тремя секундомерами. Он засекал время — пять минут, — а потом помогал ловить шары и выпускать из них детей.

— А воздух обычный? — спросил папа. Да, воздух был самым обычным.

Папа посмотрел на меня. Я поняла, что ему очень хочется, чтобы я залезла в шар и покаталась в нём по бассейну.

Я посмотрела на маму.

— А это не опасно? — спросила мама, и папа ответил:
— Ну что ты, посмотри.

«Раз-два-три», — добавила я.

— Сколько стоит? — спросил папа у инструктора.

Я зашла и села, прижав колени к подбородку. «Как ангелочек», — сказал кто-то. Потом нас с шаром надули, застегнули, и я больше ничего не слышала. Изнутри шар не был таким круглым, как снаружи. Нет, он, наверное, был таким же круглым, но казался неровным — где-то вытянутым, а где-то приплюснутым. И в нём было жарко — солнце слепило со всех сторон. Я видела, как папа махал руками и показывал: кувыркайся, кувыркайся! — и ещё на часы: остаётся мало времени. Кувыркаться мне совсем не хотелось, но папа махал всё сильнее и сильнее, и я стала понемногу раскачиваться. В соседнем шаре девочка падала и смеялась — ей было весело. Папа показывал на неё пальцем и тоже смеялся. И делал вид, что поднимает шар и подбрасывает его к небу. Ловит и подбрасывает ещё выше. Я смотрела на папу, какой он большой и сильный, и похож на маленького мальчика, играющего в мяч.

Я не знаю, как очутилась в море. Сильный ветер? Да, сильный ветер. Он подхватил нас, я для него ничего не весила. Так быстро — раз-два-три — нет, просто раз, и всё, пляж, люди, папа и мама остались где-то сзади и сбоку, а меня несло по волнам. Они плескались вокруг, их не было слышно. Я слышала только себя, своё дыханье, и пыхтенье, когда пыталась удержать равновесие. Шар подскакивал и всё время хотел перевернуться. Когда ему это удавалось, небо и море менялись местами. Шар кружило и переворачивало. Я не успевала ни о чём подумать, начинала, и в голове всё тут же переворачивалось. Мелькали слова и картинки: мама, папа, шар, инструктор хватает шар, шар вырывается и летит, «это силикон», «а вода морская?», «джума», «джумаертэзи», мяч, я играю в мяч, мяч вырывается и летит, пляж, пластмассовые скелетики, «тема», «тематика», папа, папа целует маму, мама вырывается и летит, «базар», «базарертэзи», мальчик с секундомером, «раз-два-три», море, море, небо, море, снова море. Море. Дышать становилось труднее, но я дышала. Кружило всё быстрее. «Почему вы без документов? — спрашивал пограничник. — Тут приграничная зона. Тут нельзя без документов». Тётя Гульнара колдовала на кухне: варила себе кофе. Крепкий, с перцем, по-татарски. Мама читала рассказ о потерпевшем кораблекрушение: он девяносто дней плыл по открытому морю, уцепившись за обломок мачты, и мечтал о простой воде. Инструктор бежал по пляжу к спасательной станции и кричал: «Где катер?» У папы не было лица, а тот, кто бросил окурок, бросал его и шёл дальше. Двадцать минут, плюс-минус, давно истекли, последняя была самой длинной и уже не заканчивалась.




АЛЁША

И жил мальчик, Алёша. Он никогда, как другие дети, не мучил кошек, не резал лягушек, не отрывал крылья бабочек. Больше всего на свете он любил читать и думать. А чаще всего он думал о смерти. Смерти он очень боялся и никак не мог понять, что она такое. Но почему-то всегда получалось, что, о чём бы он ни начинал думать, в конце концов обязательно приходила мысль о смерти.

Почти каждый вечер перед тем, как заснуть, он пытался представить себе смерть и понять, что же это такое, но не мог. А чем больше он вдумывался, тем страшнее ему становилось.

«Как это, — думал он, — меня не будет? Не будет меня, моих рук, ног, головы. Куда же я денусь? Я думаю, чувствую — куда всё это тоже денется? Где буду я — я сам? Вот я лежу в кровати, и в голове моей тоже я. Как это — меня не будет?»

Алёша пытался представить, что будет с ним после смерти, но то, что крутилось в голове, ответом на вопрос не было. Это были дюймовочки, цветики-семицветики, странствующие рыцари ланцелоты и хоббиты, не имеющие отношения к его смерти, а то, что имело, не складывалось в картинку. Оно то приближалось, то отдалялось, и когда приближалось, Алёша кричал. Вернее, ему хотелось кричать, и он кричал, но беззвучно, внутри себя, и легче не становилось, наоборот. Чем он дольше и громче кричал, тем больше в нём было смерти, пока наконец она не приходила целиком, похожая на Алёшу. И Алёша то ли умирал, то ли засыпал. И снились ему те же хоббиты и ланцелоты. Без рук и ног или с руками и ногами.

Однажды он читал на ночь «Библию для детей», и потом вместо смерти пришёл Иисус, и сказал, что ему очень жаль Алёшу: Алёша обязательно когда-нибудь умрёт. «Все умрут», — сказал Иисус.

«Но ты можешь прожить долго, если захочешь». И Алёше показалось, что Иисус говорит серьёзно.

Алёша не знал, сколько это — долго: сто, двести лет или больше. Алёше хотелось прожить тысячу лет, или жить вечно. Но Иисус сказал «долго», а не «вечно». Счёт шёл на годы, но этих лет должно было хватить, чтобы Алёша насытился жизнью.

Алёша подсчитал, сколько человеческих жизней уместится в его тысячу лет: алёшин дедушка умер в семьдесят один год, и Алёша бы пережил дедушку в четырнадцать раз. У дедушки была вставная челюсть, был инфаркт, дедушка не вставал с кровати, он пожил достаточно, как говорили все. Сам дедушка ничего не говорил. Алёша запомнил дедушку лежащим, молчащим — и взмахивающим рукой, чтобы поймать муху. Дедушка крепко сжимал кулак, а когда разжимал, оттуда вываливалась дохлая муха. Когда дедушка умер, мух было много, они вились над его гробом и садились ему на лицо. Алёша представлял, что сейчас дедушка взмахнёт рукой и поймает одну из них. Гроб заколотили, а Алёша всё думал про дедушку и видел, как он ловит мух — у себя в гробу.

Иисус прожил тридцать три года, очень мало, дедушка пережил его больше чем в два раза. И если бы Иисус не умер, думал Алёша, дожил бы до дедушкиных лет, он бы тоже ловил мух.

Мысль о мухах тревожила Алёшу, она была связана со смертью, и не отпускала — не давала ему того, что он хотел знать о ней. Но это была простая мысль, не требующая, чтобы Алёша разбирался и вникал в неё.

И такой же простой мыслью о смерти могла быть мысль о чём угодно: о деревьях, о солнце, о друзьях — мальчиках, таких же, как он, но резавших перочинным ножом лягушек, чтобы посмотреть, что у них внутри, давивших жуков, после которых оставалось жидкое пятно, жадно смотревших, как умирают выпавшие из гнёзд птенцы, — но о смерти не задумывавшихся.

Вместе с ними, с ребятами, Алёша ходил на и кладбище — прятаться среди старых крестов и памятников, на которых было написано «Вы меня не зовите, к вам не приду. Вы ко мне не спешите, я вас подожду», «Я был, как ты, ты будешь, как я», «Я дома. Ты в гостях» и другое, говорившее от лица мёртвых, что они не вернутся, как бы ни хотелось этого их родным.

То, что алёшина смерть похожа на Алёшу, Алёша понимал. И понимал, что он будет взрослеть и меняться, и его смерть будет меняться, взрослеть, стариться вместе с ним. Он, конечно, не знал, чтó заменит дюймовочек и ланцелотов, какие книги он прочтёт через пять, через двадцать лет, но то, что они не заслонят от него смерть и не ответят, что будет с ним, когда он умрёт, Алёша уже знал.

Бесспорно, в книгах говорилось о смерти, почти во всех, — и о жизни после смерти, о преобразовании жизни земной в другую, с безболезненным моментом перехода, однако это были жизнь и смерть чужие, как дедушкина и как тех, кто лежал на кладбище, а не алёшины.

Бывал Алёша с ребятами и в церквях, где густо пахло сгораемым воском. Когда никто не видел, Алёша и алёшины друзья — и в этом заключался смысл игры, — хватали свечку, тушили и прятали в карман, а потом подсчитывали, сколько у кого. Кто-то их скоро выбрасывал, кто-то нёс домой, а родители, если находили, ругались; кто-то потихоньку возвращал обратно в церковь, потому что, объясняли они, свечки — это души умерших. Церковь была тоже кладбищем, но только не для тел, а для душ — понятия, которого Алёша не чувствовал и не понимал.

Представить свою душу внутри себя или парящую над ним Алёше было совсем не сложно, но это ничего не решало в его отношениях со смертью и не отвечало на главный вопрос, душа парила умозрительно, как на картинке, а внутри не ощущалась вовсе, в то время как алёшина смерть, её постоянное присутствие — ощущались.

Алёша никому об этом не говорил — не потому что хранил тайну, а потому что не находил слов, не мог того, что присутствовало в его жизни, выразить словами. Он подбирал разные метафоры, чтобы объяснить для начала самому себе, сравнивал себя и свою смерть с замкóм и ключом, или телевизором и фильмом, который он показывает, или же просто фигурой и её тенью, — но это всё были неверные сравнения.

Алёшина смерть будто находилась и в нём, и вне его, и рядом, и очень далеко, и пугала, но как-то и по-особенному радовала, обнадёживая, что раз она уже здесь, то её бояться не стоит. Алёша и верил ей, и не верил.

«Верить нужно в вечную жизнь», — сказал ли это Иисус Алёше? Следовало ли это из его слов «Все умрут»? Размышляя, Алёша не понимал всё больше. Но чувствовал: между вечной жизнью и общей смертью есть зазор, ступенька, которой не хватает, чтобы, взойдя на неё, понять. И у Алёши не было уверенности, что он когда-нибудь на неё поднимется.

Поэтому что оставалось — жить всегда в присутствии смерти и в ожидании её. Вживаясь, Алёша находил новые аргументы — не условия, а причины жить дальше и искать. Поиски его приводили в неожиданные места, не связанные в общем понимании со смертью. Один раз Алёша оказался на детском утреннике, где клоуны раздавали мороженое. Оно таяло, текло, оставляя пятна на одежде. Другой раз — и это было вечером — Алёша обнаружил плохо подогнанную калитку в саду, и то, что она не до конца закрывалась и открывалась, указывало ему продолжать, соизмеряя, свои поиски. Находил он множество разбитых и выброшенных предметов, абсолютно неприменимых никуда уже, но если заглянуть вовнутрь, если покопаться, они обнаруживали деталь, винтик, крючок, который подошёл бы другой вещи и помог бы ей заработать снова. Алёша был рад таким доказательствам, портсигару с отломанной крышкой, но действующей пружинкой, чтобы она открывалась. Появлялась надежда.

Внятно сформулировать, выразить ощущения, в разговоре с Иисусом и для себя, Алёша не старался и вряд ли бы сумел. И эта невозможность поделиться ни с собой, ни с кем бы то ни было замыкала Алёшу, как, используя одно из неудачных сравнений, ящик на замок. Что-то же должны были чувствовать и другие люди на этот счёт и как-то справляться с присутствием своей смерти, тем более близкой, нетысячелетней. Алёша исподтишка, чтобы избежать разговора, вглядывался в них, если получалось — глаза в глаза; но разницу между своей, алёшиной смертью и смертями других людей он тоже ощущал, но не видел. Для кого-то смерть, по алёшиным ощущениям, была совершенно незначительна и жила не таясь, Алёша различал её присутствие сразу; но большинство пыталось обмануть себя и убеждало, что смерти в них нет, что они бессмертны, и оттого, от постоянного убеждения и напряжения, только усиливали её, она их переполняла. Были и такие — их Алёша встречал реже, — у которых смерть лучилась теплом, грея их изнутри, и они, наверное, думали, что так их греет жизнь, и воспринимали её как самое необходимое и приятное, как жизненную силу.

Эти последние были не обязательно симпатичные добрые люди, некоторые из них, Алёша видел, опасны и злы, жизненная сила толкает их на разного рода поступки, и они механически подчиняются, не задаваясь вопросом, зачем им это делать. Таким был сосед одного из друзей Алёши, инвалид, кидавшийся костылём, а потом, без костыля, падавший и лежавший кричавший, потому что никто его не подымал, боялись. Таким был мальчик из алёшиной компании, всё время придумывавший, как унизить других — забраться на дерево и, позвав за собой, помочиться ему на голову, в лицо. Такими были вечно недовольные, по-видимому, несчастные в жизни, но сильные духом продавщицы, сгонявшие своё зло на покупателях, от их гóлоса сжимавшихся, и сам Алёша сжимался, когда ему нужно было зайти в магазин.

Но всё-таки как бы ни различались смерти, люди, общее в них было то, что смерть руководила жизнью, направляла куда хотела. Алёша знал по себе, что даже в самых примитивных, обыденных действиях — почистить зубы, выпить стакан молока, снять или надеть тапочки — где-то вначале, исходным их стимулом, порывом, было приближение смерти, и все действия без неё теряли смысл.

В книгах встречались слова «воздаяние», «наказание», пугавшие собой. Ими объясняли значение смерти. Иисус в «Библии для детей» тоже говорил: «Мне отмщение, и аз воздам». Но алёшин страх смерти никак не был страхом наказания, и вообще не был страхом чего-то, кроме смерти. Во всяком случае, Алёша им пользовался именно так, не смешивая. В разных ситуациях, и в тех, что для других людей страх смерти, вероятно, исключали. Однажды Алёша почувствовал его на уроке какой-то из точных наук, математики, может быть, решая задачу и уйдя в неё с головой. Перед тем как вот-вот должен был появиться ответ, Алёша ощутил приближение смерти, и его накрыло целиком, как обычно ночью, и вполне, что Алёша мог и как всегда закричать — громко и беззвучно.

Связан ли был после того страх смерти с математикой и решениями — нет, не всякий раз. Иногда его вызывал жаркий полдень во время каникул и застывшая улица в центре города с двухэтажными купеческими домами, или никак не хотевший сворачиваться в самолётик с длинными крыльями лист; спрятанный в никуда, в землю прозрачный стеклянный шарик, забытый и откопанный случайно; зимой это мог быть свет фонаря сквозь падающий снег, весной — чириканье воробьёв под окном рано утром, — явления, далёкие друг от друга, от смерти и от того, чтобы на них заострять внимание.

Но иной раз страх смерти являлся живьём — в виде летящего на Алёшу автобуса, реки, воды, в которой он захлёбывался, или непонятных кошмаров при высокой, за сорок, температуре, — и страх этот ничем не отличался от случайного, ну а проходя, занимал в чувствах Алёши то же место. Возвращался, откуда вышел.

Чтобы определить границы, выяснить, регулируем ли страх, Алёша провоцировал его искусственно, сосредоточиваясь на мыслях о смерти, пока они не перерастут в ощущения, но страх был маленький и приглушённый, Алёше не удавалось отдаться ему полностью, а в считанные разы когда удавалось, он доводил Алёшу до паники, истерики, с ходу погружая в себя, и тогда уже Алёша становился маленьким и бессильным, а из истерики выходил долго и не без помощи, прибегала бабушка или мама. К тому же неясным оставалось, что первично — алёшины намерения или сам страх, направивший Алёшу, чтобы он его вызвал. Алёша не мог до конца верить себе: как и вокруг, внутри Алёши возникали пятна, места, попадая в которые, он проваливался.

То, что Алёшина смерть была похожа на Алёшу, помогало с ней уживаться. Он, бывало, думал о двух личностях в человеке, или о тёмной стороне души и в связи с этим о двух личностях, в книгах читал о двойниках. Алёша часто представлял, как его смерть — самостоятельная личность, — пока он не видит и не чувствует её, отправляется на поиски другого Алёши, мальчика, девочки или взрослого человека, в жизни которого она станет присутствовать так же однозначно. Представлял, что она, задержавшись, забудет об Алёше, но вместо свободы ощущал пустоту и скучал по тем временам, когда пустота была заполнена. Алёша быстрее принимался заполнять её чем-то — рисовал, играл в солдатики, бегал по комнате с самолётом в руке, — но потеря не восполнялась, и любое занятие в отсутствие смерти было ожиданием и только. За что Алёша ни брался, оно в такие периоды скоро оказывалось скучным, неприятным, а затем и отвратительным. Алёша ломал карандаш, ломал самолётик, ломал солдатиков. Тогда-то, в отсутствие смерти и страха смерти, в Алёшу вселялось, пустоту наполняла ненависть, требовавшая разрушить и уничтожить. Беснуясь, Алёша рвал, топтал ногами, кусал, ему бы ничего и не стоило убить камнем животное, кошку или собаку, он выбегал во двор, его ловили, он вырывался, его ловили опять, обливали водой, желание убить проходило, но ненависть оставалась. Её мог унять и заменить собой лишь страх смерти, и когда он возвращался, Алёша испытывал облегчение, становился самим собой.

Страх смерти мучил Алёшу, но ненависть за несколько минут выжигала в нём всё до оболочки, а она Алёшей не была.

Обдумывая, Алёша не находил себя в случившемся и шаг за шагом добирался до мысли, что из двух: кто ушёл и кто оставался — Алёшей был ушедший. Вопросов это не уменьшало, наоборот, добавляло: например, как алёшина личность проникала в личность другого, «я» в «я», сохраняя себя или нет, не сохраняя. И почему, проникнув, не отторгалась. Действительно, Алёша, когда уходил и получал в своё распоряжение другого Алёшу, никогда не знал трудностей войти в него. Это происходило само собой и без последующего диалога двух «я». Алёша занимал своё место, а другой сжимался от боли страха смерти и уже Алёшу не отпускал, пока сам Алёша не отпускал его. Чудесно, но ведь точно так же страх смерти входил в самого Алёшу, и значит, никаких чудес, всё естественным образом по законам природы. Чудеса оставались там, где Иисус смешивал вино и воду и воскрешал мертвецов, а здесь, в пределах алёшиной досягаемости, превращения не было. И всё равно, поддаваясь соблазну, ненадолго, а после стыдясь, что поддался, Алёша отождествлял себя с Иисусом, а Иисуса — со смертью. Для Алёши это был грех гордыни, в том виде, как его давала «Библия для детей», — но уж когда Алёша ему поддавался, то мог пойти и до конца, до «Блаженны нищие духом», где он был тем духом, который так нужен пустотелым и алчущим, хотя и блаженным. «Ибо насытятся».

Однако, как правило, Иисус в алёшиных перелётах участвовал мало, Алёша справлялся один. Возможно, если б Иисус сказал Алёше, что он будет жить не долго, а вечно, Алёша бы принял как подарок и перелёты, связав их с вечностью, но без вечности — в алёшином понимании — перелёты не были подарком, а — функцией, способом, которые он выработал сам, чтобы жить со страхом смерти.

Перестал бы Алёша бояться смерти, если бы жил вечно — этот вопрос, не то чтобы главный, заслоняющий остальные, но, несомненно, по существу, если бы существовал ответ, ответил бы на многие вопросы. Частично или в приближении ответом могла быть «Библия для детей»: знающий, что он вечен, Иисус боялся смерти, вечная жизнь не решала проблемы, не помогала решить. «Смертию смерть поправ» и всё убеждало, что иначе не бывает, каждый борется со смертью, и тот, кто вечен, — ещё сильней.

Но Алёша не боролся.

Хочется договорить его историю, чтобы узнать, каким он стал взрослым, большим, и как на него это повлияло, чтó женщины — заслонили от него его страх, его от него; что преобразовалось, что нет; что никуда не делось, потому что такое не девается, и сотни других вещей. Но скорее всего, рассказ об Алёше закончен, а последующая история, насколько б интересной ни была, — о чём-то последовавшем, а не об Алёше.







_________________________________________

Об авторе: АНДРЕЙ КРАСНЯЩИХ

Родился в Полтаве. Окончил филфак Харьковского университета. Сборник рассказов «Парк культуры и отдыха» (Харьков, 2008; шорт-лист Премии Андрея Белого); публикации в альманахах «Вавилон», «Фигуры речи», «Абзац», «Новая кожа», газете «НГ ― Ex libris», интернет-изданиях «Современная русская литература с Вячеславом Курицыным», «Русский Журнал», «TextOnly», «Post(non)fiction» и др., антологиях «Антология странного рассказа» (Харьков, 2012), «Предания о наивных праведниках» (Харьков, 2013), «Небо этого лета: Рассказы украинских писателей» (Москва, 2015), журналах «Наш», «Новый мир», «Новая Юность», «Волга», «Черновик», «ШО» и др., в переводе на английский ― в «The Literary Review», «The Massachusetts Review», «Sakura Review», «VICE», «Words without Borders» (США); в переводе Сергея Жадана на украинский — в «Готелі Харкова: Антологія нової харківської літератури» и «Харківська Барикада № 2: Антологія сучасної літератури». Лауреат «Русской премии» (2015), премии журнала «Новый мир» (2015), имени О. Генри «Дары волхвов» (2015) и др., финалист литконкурса «Нонконформизм» (2013, 2015). Живёт в Харькове. Соредактор литературного журнала «©оюз Писателей».




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
316
Опубликовано 26 янв 2017

© 2016-2017 ТЕКСТ.express © ИД "ЛИTERRAТУРА" | © ИП "Русский Гулливер" Правовая информация


ВХОД НА САЙТ