facebook ВКонтакте twitter Одноклассники
Электронный литературный журнал. №10. Осенний 2017 г.
/

Валерий Бочков. НИКОТИН

Валерий Бочков. НИКОТИН
(рассказ)


Мачека взяли в пятницу. Я промаялся до вторника, в среду утром позвонил Курту, хотя прекрасно знал, что делать этого нельзя. Договорились на девять вечера у западного входа в Центральный парк, на 72-ой, там, где «Дакота».
Предстояло убить целый день, я решил сделать это снаружи. В лифте столкнулся с мисс Гейл, старая стерва кивнула мне не разжимая губ, в её рыбьих глазах стояла обычная настороженная муть, но чутьё мне подсказало — мымра знает, что меня вычистили.

Ноябрь, плотная серая морось, входная дверь, взвыв пружиной, с грохотом закрылась, оставив мисс Гейл ковыряться в своём почтовом ящике. Я поднял воротник, зонт я не забыл, зонта у меня отродясь не было. Сунув кулаки в карманы, свернул на Амстердам Авеню, бодро отшагав два квартала, понял, что так я за пару часов отмахаю через весь Манхэттен. Сбавил темп, запутался с ногами — оказалось, что медленно ходить я не умею. На углу промокший негр, сияя баклажановым лицом, торговал зонтами, я выбрал английского фасона, длинную трость с кривой ручкой из фальшивой слоновой кости. Зонт, если его не раскрывать, оказался вполне занятной вещицей. Я шагал, звонко цокая стальным наконечником в асфальт, подставив лицо колючей мерзости и не думая совершенно ни о чём. Желтые фонари то ли ещё не погасили, то ли их уже зажгли.
Прохожих было мало, ядовито-желтое такси, с мятым бампером, притормозило и без особой надежды проводило меня до угла. Я маршальским жестом отсалютовал таксисту зонтом, он уныло бибикнул в ответ. Страшно хотелось кофе, но обжорки открывались теперь не раньше полудня: после перевода столицы в Даллас, в Техас переехала и Биржа (по привычке продолжавшая именоваться Нью-Йоркской), за ней поспешили банки, ну а после этого весь бизнес потянулся на юг.
Амстердам Авеню незаметно перешла в Десятую, за кованой оградой Челси-парка торчали голые сучья, мокрые и чёрные, похожие на гнутые резиновые трубы. На лавке спал бродяга, упакованный в чёрную клеёнку — я машинально потянулся за телефоном, вдруг вспомнил, что меня это уже не касается. Собор святого Кристофора, где меня крестили сорок семь лет назад, снова трансформировался в Божий храм — на моей памяти в этом здании последовательно размещались католическая библиотека, потом какая-то инфернальная галерея, увешанная красными фонарями, неизбежная дискотека в восьмидесятые, потом ночной клуб. Теперь снова церковь. О возобновлении службы, причастиях и отпеваниях оповещал раскисший самодельный плакат на стене.
В просвете между домами тускло сверкнул свинцовой водой Гудзон, я повернул на запад и направился к реке. С набережной открывался вид на Уолл-стрит и заново отстроенный Бизнес-Центр. Сияющие утёсы опустевших небоскрёбов втыкались в мохнатую изнанку серых туч, поражая своей циклопической ненужностью. Вспомнилось помпезное открытие Центра — я руководил оцеплением у Либерти Плазы, — слепящая медь военного оркестра, красные ковры на ступенях, из-за приезда Президента все словно посходили с ума. Я тогда видел её совсем рядом, она прошла мимо, бойкая, с прямой спиной, я мог запросто дотянуться до неё. О'Рэйли стоял у трибуны, ему повезло больше, Мишель пожала ему руку и похлопала по плечу, вечером он врал по пьяни, что она нечаянно даже ткнула его бюстом. Брехня, конечно, но, если честно, там было чем ткнуть.

У пирса внезапно потянуло подгоревшим кофе, под жёлтым навесом скучал араб со своей тележкой. Из хромированного титана он набуровил мне большой картонный стакан чёрной бурды, спросил про сахар, я отрицательно мотнул головой. Жидкость напоминала кофе лишь запахом и температурой. Я оставил арабу сдачу, сунул зонт подмышку, ледяная струя с навеса угодила мне прямиком за шиворот. Это, наверное, мне вместо спасибо.
По набережной гнал ветер, он упрямо толкал меня в спину, где-то бряцала по железу цепь, унылый звук проводил меня до теннисных кортов. Сетки были оборваны, перед входом мокла гора мусора. По мусору бродил некто в рыжем спасательном плаще с островерхим капюшоном, он тыкал палкой в мусор, что-то подбирал, внимательно разглядывал. Иногда опускал находку в грязную наволочку, притороченную к поясу вроде сумки, чаще небрежно бросал через плечо.
Первый раз я пришёл на эти корты в пятнадцать лет, тогда я только начал бриться, только начал привыкать к своим неожиданно раздавшимся плечам. Я приводил сюда Лорейн — я только начал встречаться с ней, калифорнийской девчонкой с золотистыми конопушками. Она смеялась всем моим шутками, её губы пахли сладкой лесной земляникой, и я всегда выбирал себе в соперники Большого Эда, он был на голову выше меня, да и играл получше, но именно это заставляло Лорейн хлопать ещё громче, когда мне удавалось влепить удачный мяч.
— Партнёра ищем? — капюшон повернулся и кивнул в сторону кортов. На конец палки он подцепил спортивный ботинок. Из капюшона торчала пегая борода в блёстках дождя.
Я остановился, в мусоре валялись сплющенные жестянки из-под колы, пёстрый пластик смятых упаковок, спутанные наушники, тряпьё, старые журналы, концом зонта я поддел драную майку. Ветер тут же сорвал её и кувырком погнал по мокрой набережной.
— Всё правильно! — капюшон крикнул в сторону небоскрёбов. — Всё правильно... Жадность... Жадность и глупость. Но природа пустоты не терпит. Не-ет! Природа обожает размножаться, плодиться, расти. Туда придут мыши и крысы, птицы, сорная трава, маленькие шустрые жуки. Как только вся эта банкирская сволочь съехала, в тот же миг туда уже вселялись новые обитатели. Всё правильно! — Он погрозил небоскрёбам палкой.
Я пнул ногой мокрый «Эсквайр», журнал раскрылся на рекламе «Абсолюта». Я присел на корточки, расклеил сырые страницы, стал листать. Пальцы дрожали и липли к мокрой бумаге.
— Дореформенный, — капюшон присел рядом. — Странно, что не сожгли. За такой запросто в Канзас можно загреметь.
Бумага промокла насквозь, текст было не разобрать, фото стали пятнистыми, девица в бикини из-за потёков казалась больной какой-то страшной кожной болезнью. Капюшон крякнул и довольно засопел. Я перевернул страницу, на задней обложке была реклама «Кэмела».
Я дошёл до Баттери Парк, дальше идти не стоило даже днём. Сгоревшее два года назад здание яхт-клуба, пустая веранда, из грязной воды торчала мачта с болтающимися на ветру снастями. В маслянистых волнах среди мелкого мусора качалось плетёное дачное кресло. На горизонте, в дождливом мареве я разглядел статую Свободы. Воняло каким-то гнильём, я огляделся, сплюнул, во рту было сухо и горько. Нужно было что-то съесть, иначе до вечера мне не дотянуть.
Начался Чайна-Таун, Канал-Стрит прямая, как труба, продувалась насквозь, китайские лавки так и стояли заколоченные, ни уличных торговцев, ни прохожих. На серой стене здания почты краснела корявая надпись аэрозолью «Крысы — вон!» и Реформаторский крест. Я свернул в сторону Сохо.
Бар по-прежнему назывался «Глория», только само слово «бар» на вывеске было замазано белой краской. Я толкнул дверь, шагнул в сумрак, кроме хозяина, никого не было. Он полулежал на стойке и пялился в телевизор. За его спиной, там, где раньше выставлялись бутылки, висел флаг Конфедерации и плакат братства «Чистый Город».
— Пожевать что есть? — спросил я, гремя табуретом и влезая за стойку. Вытер ладони о штаны — все вокруг казалось влажным на ощупь, будто в холодном поту.
— Сэндвич. Сыр, ветчина... — не отрываясь от экрана, буркнул хозяин. Там крутили вчерашний «Колокол Свободы». Мак-Ларен, блестя жирным лбом, беседовал с каким-то бледным аналитиком. Хозяин нехотя сполз со стойки и пошаркал на кухню. Мак-Ларен напористо спрашивал, аналитик открывал рот, Мак-Ларен тут же перебивал его и сам отвечал на вопрос.
— ...вернулись к истокам... — попытался встрять аналитик, безуспешно.
— К истокам истинной демократии, завещанной нам отцами-основателями и закреплённой в нашей Конституции.
На кухне что-то с весёлым звоном грохнулось на пол, хозяин выматерился.
— Основанном на... — аналитик без особой надежды начал.
— Христианских ценностях, христианской морали. Патриотизм, нравственность и демократия — вот три столпа Реформации.
— Чистота...
— Нравственная и физическая чистота, без физической чистоты нет чистоты нравственной, без нравственной чистоты нет государства. Страшно представить, что мы стояли на краю пропасти, — камера наехала на Мак-Ларена, он выпучил глаза. — На краю пропасти! Мы едва не потеряли Америку! Страну, которую основали наши предки, которую любили и завещали нам.
— Едва не потеряли... — аналитика даже не показали.
— Либерализм, терпимость, — Мак-Ларен скривил рот. — Терпимость к чему? Что какие-то дикари приезжают в мою страну и устанавливают здесь свои дикарские порядки? Строят тут свои мечети, капища, молельни?
С кухни неожиданно запахло жареным хлебом. От желания курить у меня заломило в висках.
— И не надо стесняться! Да, это крестовый поход! Да, это борьба! — Мак-Ларен разошёлся и стал пунцовым. — Америка была основана белыми для белых, такой она и останется! — он стукнул кулаком в стол. Аналитик молчал.
Сэндвич оказался неожиданно вкусным.
— Молодец мужик! — лениво восхитился хозяин, кивнув на экран. — Молодец.
Пошла реклама каких-то медикаментов.
— Вчера Вашингтон показывали, — хозяин хохотнул. — Не смотрели?
Я, жуя, отрицательно мотнул головой.
— Да-а... Как всё быстро это... — хозяин погрустнел, спросил. — Может, имеет смысл тоже в Техас, вы как думаете? Или во Флориду?
Я пожал плечами.
— Хотя кому это сейчас продашь? — он мрачно посмотрел на потолок. — Раньше надо было... Раньше.
Отодвинув тарелку, я полез за бумажником.
— Сорок пять, — буркнул хозяин.
Я достал триста, он долго отсчитывал сдачу, ворча, что эти новые деньги все на одно лицо. Тут он был прав, на всех купюрах был напечатан Рейган, разнились лишь цифры.
Я оставил на стойке пятёрку, запахнул плащ, хозяин окликнул меня у дверей.
— Зонтик забыли.
Я вернулся, сунул зонт подмышку. Хозяин перегнулся через стойку, посмотрел сенбернарьими глазами:
— Хотя с бухлом они переборщили. На мой взгляд.
— Если бы только с бухлом, — я кивнул ему и вышел
Дождь почти перестал, до встречи оставалось три часа. Пальцы пахли маслом и жареным хлебом, я поднял воротник и пошёл в сторону Мидтауна. Ближе к Таймс-Сквер стали попадаться прохожие, мокрые и торопливые. Уже совсем стемнело, небо вдруг стало грязно-розовым, каким-то осязаемо шершавым. Я вышел на площадь, от фонарей и рекламы понималось вверх молочное марево, с гигантского вертикального биллборда мне улыбался циклопический Рейган, румяный и белозубый, под ним сияла неоновая надпись «Господи, благослови Америку!». На углу Сорок Второй настырно гремел колокольчик, там пара толстоногих девиц собирала пожертвования для «Белого Креста», я отмахнулся. Откуда-то пахнуло подгоревшими сосисками.
На Мэдисон я перешёл на другую сторону, не хотелось столкнуться ни с кем из наших. В Управлении горели почти все окна, в моём кабинете тоже, в моём бывшем. Я прикинул, кого посадили на моё место, скорее всего, Гордона. Или этого зануду, Расмуссена. Я удивился, с каким безразличием, я подумал об этом, без злобы, без зависти. Пожалуй, Джуди была права — моя лояльность может соперничать лишь с моей наивностью.

«Настоящий мужик должен знать, за что он готов умереть», — говорил мне отец. Отец был настоящим мужиком, ему точно было известно, за что он готов отдать жизнь: за нас с матерью, за друзей, за родину. Он служил в Безопасности, мне было тринадцать лет, и отцовские убеждения тогда казались мне бесспорными. Сегодня ситуация не выглядит так просто — Джуди, забрав дочек, уехала в Канаду четыре года назад, друзей у меня не осталось, с родиной тоже всё не так гладко.
Я не идеалист, скорее, прагматик. Человек должен иметь цель, если у него нет её, он должен стать частью чего-то большего, примкнуть. И тогда появится и цель, и смысл. Благослови Господь моё наивное сердце, но я, в отличие от других ребят из Управления, никогда не думал о справедливости, что бы это странное слово ни значило. Единственное, ради чего я работал, была истина. Если очистить шелуху, то окажется, что истина это та основа, на которой всё держится. Истина - это порядок, который противостоит хаосу. Порядок всегда структурирован, хаос деконструктивен по своей природе. Упорядоченная система может делать ошибки, заблуждаться, но в ней заложено главное — структура. Гарантия поступательного развития в верном направлении. А ошибки будут исправлены рано или поздно.
Западный вход в Центральный Парк, без двадцати девять. Чёрное на чёрном, путаница голых сучьев на фоне грязного неба, парк похож на глухую тёмную стену. Бледные фонари вдоль Парк-Авеню делали темень парка ещё непроглядней. У входа в «Дакоту» на углу стоял патрульный «форд», на другом углу я приметил топтуна, он делал вид, что ждёт автобус, разглядывая расписание. Поднялась изжога, я сглотнул тягучую слюну. Появилось желание уйти, но я знал, что не сделаю этого и дождусь Курта.
Я перебежал через улицу, встал в тень и огляделся, после прошмыгнул в парк. Влажный холодный воздух, тут пахло мокрой землёй, гнилыми листьями. Над головой пронеслась стая невидимых птиц, так низко, я даже пригнул голову. Курт опоздал на двадцать минут, мерзавец не торопился, знал, что я никуда не денусь. Тем более после того, как взяли Мачека. Я тихо свистнул, Курт вздрогнул. Я моргнул фонариком сквозь карман.
— Это тебе не корейская трава! Турецкий табак, настоящий! — от Курта разило чем-то молочным, приторным, как от грудничка. — Как в «Кэмеле», помнишь?
Я помнил. Ещё я был уверен, что Клаус сдаст меня, вопрос заключался — когда. Зная его практичность, я решил, что всё-таки после того, как я расплачусь за товар. Я ухватил его за локоть, потащил за собой в темноту, по петляющей вниз дорожке. Глаза привыкли, я мог разглядеть решётку ограды, просветы между деревьев.
— Ты что? — он дёрнулся, попытался упереться, я сильней сжал его локоть. — Больно! Куда ты тащишь?
— Не на улице же. Заткнись.
Где-то на Ист-Сайд, за чёрной громадой мокрого парка, завыла полицейская сирена, дикий, повторяющийся снова и снова звук.
— Всё! — Клаус ухватился рукой за ограду. — Я дальше не пойду.
— Я тоже, — я отпустил его.
Видел лишь его силуэт, он согнулся, расстегнул куртку, послышался звук молнии, что-то зашуршало.
— Посвети... — сдавленно проговорил он. — Осторожней...
Сигареты были совсем короткие, не длинней мизинца, каждая аккуратно завёрнута в прозрачный целлофан, как рождественская конфета.
— Шестьсот «ронов». За обе.
Мачек получал свой товар из Канады, его «пахитоски» были длинней на дюйм и стоили в два раза дешевле. Но это уже не имело никакого значения. Я отсчитал деньги, осторожно убрал сигареты во внутренний карман.
— Приятно иметь бизнес... — скороговоркой проговорил Курт, торопливо застёгиваясь. — Ч-чёрт. В любое время...
Я ощущал кожей, что вот именно сейчас взвоют сирены, вспыхнут галогены, кто-то прохрипит в мегафон: «Не двигаться! Вы окружены!». Но ничего не произошло. Курт, быстро шаркая подошвами, растворился в чернильной тьме. Я задержал дыхание, прислушался: за пределами парка вздыхал и ворочался город, в этот звук вплетался гулкий стук, частый и упругий. Я не мог понять, потом догадался — сердце.
Я сделал шаг в сторону выхода и застыл — они меня ждут там! Поэтому никто и не прыгал из кустов, не заламывал руки. Они уверены, что я не попрусь через Центральный Парк ночью. То, что Курт сдаёт своих клиентов, я знал наверняка, от Лоренца из Пятого.
Включать фонарик было нельзя, меня будет видно из Бруклина. Фонарик оставим на крайний случай. Я решил пойти в сторону главного входа, к Коламбус. Сбиться с дороги я не мог, прямо по курсу в небе клубился сизым маревом Таймс-Сквер. Шагал быстро, почти бесшумно, изредка хрустела под башмаком ветка, мокро шуршали опавшие листья. Парковая темень и тишь делали меня невидимым, я слился с деревьями, стал частью ночи. Мерный шум за оградой успокаивал, город дышал, как ночной океан. Не суетливый прибой мелких торопливых волн, а могучий многомильный накат сонного великого океана. Я трогал карман, ощущал грудной клеткой сигареты, мне пришла сумасшедшая мысль закурить прямо сейчас.
Кто-то наступил на палку, слева, совсем рядом от меня. Я сжался, замер, тот, в темноте, наверняка слышал грохот моего сердца. Я ухватил зонт за середину, отвёл руку назад, выставив острый конец как копьё. Бить нужно в самый низ горла, там ярёмная впадина между ключиц.
— Кто тут? — мой голос прозвучал плоско и глухо.
Слева что-то зашуршало, словно кто-то теребил пакет с чипсами. Пялясь до ломоты в глазах в черноту, я беззвучно достал фонарь. В круге света возникло испуганное бабье лицо. Она заслонилась ладонью, я выключил фонарь.
— Ещё кто-нибудь есть? — угрожающе проговорил полушёпотом. После света всё вокруг погрузилось в чернильную темень.
— Никого... — ответила она, скорее устало, чем испуганно.
— Что ты тут делаешь? В парке находиться с наступлением темноты запрещается.
— Да тут и днём страшно...
— Как зовут? — тем же глухим голосом спросил я. Над головой снова пронеслась стая невидимых птиц.
— Глэдис.
Зрение постепенно возвращалось, после притока адреналина накрыла усталость, кулак, сжимавший зонт, затёк и онемел.
— А вы не из легиона?
— Нет, — я ответил брезгливо, грубо. — Нет, Глэдис, — повторил я мягче. — Конечно, нет.
— Они забрали Криса, — устало произнесла она. — Я знаю, это Стюарты из тридцать первой. Я говорила Крису, что дома нельзя. Он — в ванной вентиляция, всё в трубу, никакого запаха. Вентиляция.
Она выругалась безразлично, будто читала текст с бумажки. На Ист-Сайд завыла пожарная сирена, машина быстро двигалась на юг, унося с собой вой. В начале октября премия за одного токса выросла вдвое. Двадцать тысяч вполне могли соблазнить не только Стюартов из тридцать первой. Тем более, в тяжёлые годы возрождения экономической мощи — как остроумно называют наш экономический крах лидеры из Новой Коалиции.
— У вас закурить нет? — спросила Глэдис. Спросила обыденно, последний раз так меня спрашивали лет пять назад, до Реформации и Обновления. До закона «Чистая Америка», над которым поначалу даже смеялись. Смеялись до тех пор, пока Легион не начал устраивать облавы на лавки, продающие курево из-под полы. Контрабандой и торговлей занимались преимущественно китайцы, они быстро смекнули и стали торговать на улицах. Продавали, в основном, старушки — сморщенные китайские бабушки. Тогда ещё оставались местные запасы, пачка вирджинских шла за тридцать-сорок баксов. Это ещё до новых денег.
Вспоминая это, меня неожиданно поразило, насколько стремительно, а главное, незаметно всё произошло. Наши споры с Джуди, когда я ей доказывал, что политика как маятник, что через несколько лет общество проголосует снова за либералов. Если нам дадут голосовать, кричала она, ты посмотри вокруг. Мы, очевидно, обращали внимание на разные аспекты. Я по долгу службы знал о росте этнической преступности, о мексиканских бандах в Калифорнии, китайском и русском влиянии на Восточном побережье. Джуди видела лишь ответные меры. После убийства Обамы в стране объявили особое положение, но на следующих выборах победила Мишель. Мне кажется, нет, я уверен, что именно чёрная баба в Белом доме стала той самой последней соломинкой. Республиканцы поняли, что при постоянно тающем проценте белого населения им никогда уже не выиграть. Не выиграть на выборах.
Где-то наверху, в путанице чёрных сучьев, чирикнула невидимая птица. Просвистела пару осторожных нот, словно пробуя голос. Я залез во внутренний карман, достал сигарету. Зашуршал целлофаном.
— Господи... — прошептала Глэдис. — Можно?..
Я дотронулся до её руки, пальцы были ледяные. Она поднесла сигарету к лицу, осторожно втянула воздух.
— Господи... — повторила она. — Как вкусно.
— Табак... — зачем-то сказал я.
Импичмент Мишель разыграли ловко, был август, мёртвый сезон в Вашингтоне. В ту же ночь вспыхнули беспорядки, начались погромы в крупных городах. Джуди была уверена, что это крупномасштабная провокация. Тогда она объявила, что уезжает в Канаду, забирает дочек и уезжает. Со мной или без меня. В ту ночь мы впервые разругались вдрызг, я обзывал её либеральной истеричкой, анархисткой и хиппи. Что я буду делать в этой чёртовой Канаде, кричал я. Ловить форель и собирать гербарий? Мой отец был нью-йоркским копом, он гордился этим, я тоже полицейский, для меня порядок — не пустой звук. И я не меняю родину, как башмаки. Ей удалось выехать, а через неделю Америка вышла из ООН и закрыла все границы.
Я нащупал спички в кармане, картонка промокла сквозь плащ. Достал, попытался чиркнуть.
— Дохлый номер, — я слышал, как Глэдис часто дышит, спросил её.— У вас нет огня?
Она помотала головой, я не видел, догадался. Она нашарила мою руку, вернула сигарету:
— Спасибо вам.
— Да что там...
Я хотел уйти, неожиданно для себя я замешкался и позвал её:
— Глэдис?
— Да?
— Вот. Держите. Спички высохнут скоро... — я сунул ей в руку сигарету и картонку спичек. — Их о волосы можно высушить. Мы так в школе делали. Держите.
Впереди замаячили огни площади Колумба, сквозь деревья вспыхивали фары машин, сворачивающих на Бродвей. У статуи первооткрывателя континента была отбита голова, мраморная группа аборигенов, чёрная от копоти, протягивала Колумбу каменные цветы и фрукты. Здесь четыре года назад были баррикады, восставшие держали парк почти неделю, «дельта» под конец применяла огнемёты...
Прямо перед входом расположился патруль Легиона, человек семь-восемь, до меня донёсся говор, потом хохот, зычный, мужской. Я нырнул в просвет между кустов, нога угодила в лужу по щиколотку, шёпотом матерясь, я пробрался к ограде, пошёл вдоль стальных прутьев. Нашёл лаз, несколько прутьев были выломаны. Подождал, на Шестьдесят Пятой зажёгся красный, Парк Авеню опустела, я быстро проскользнул на тротуар. Подошёл к обочине, опёрся на зонтик и стал ждать такси.
В такси воняло рыбой. Я попытался выключить телевизор, безуспешно тыкал, давил пальцем в сальный экран, электронная тварь не слушалась.
— Не трудитесь, — водитель приоткрыл щель в салон. — Звук тоже заело.
Я втиснулся в угол, перекинув ногу на ногу, стал пялиться в телевизор. Шёл прямой эфир «Патриотов» с Бобом Дейли. Среди крепких ветчинных лиц и ярких галстуков затесалась худосочная дама с ванильными волосами, дама чуть косила, камера сразу переехала на соседа. Им оказался супер-интендант Краутхаммер, мой бывший начальник. Боб что-то спросил его, мой экс-босс, пучась по-рачьи, отвечал. Почти альбинос, Краутхаммер, когда нервничал, моментально краснел и шёл пятнами.
— Уличный мониторинг, камеры и смок-детекторы, — нервно говорил он. — Это не нарушение конституционных свобод, это защита общества от врагов свободы и конституции...
— Да что вы меня агитируете? — смеясь, махнул рукой Боб. — Я ж не какая-то там либеральная профурсетка! — гости вежливо захихикали. — Довольно нам этой манной каши — либерализм, сострадание! Довольно! — Боб нахмурил лоб. — Сострадание я вижу в том, что полиция обязана очистить наши города от мрази. И как патриот я даю вам карт-бланш. Действуйте!
— Мы и действуем... — неуверенно откликнулся Краухаммер. — Действуем. Новые смок-детекторы обладают не только большим радиусом, но главное, они улавливают не только дым, но и сам никотин.
За окном в мокрой черноте пролетали жёлтые и красные огни, мы пересекли Пятую. От рыбной вони меня мутило, я попытался открыть окно, надавил кнопку, в двери что-то натужно зажужало, но стекло не сдвинулось.
— Допустим, в одежде токса, в волосах, — он провёл веснушчатой лапой по своему белобрысому пуху на голове. — Мы планируем установить детекторы в подземке, такси, в кинотеатрах.
— Вот! Вот! — Боб заёрзал, потирая руки. — Пошёл в кино, а оказался в Канзасе!
Все снова засмеялись. Я сглотнул, во рту было сухо, мне казалось, что меня вырвет. Я, стараясь не дышать, застучал в перегородку.
— Остановите! Я тут выйду.
Таксист лихим виражом прижался к бордюру, я сунул деньги в щель. Выпрямившись на тротуаре, глубоко вдохнул сырой стылый воздух. Машина фыркнула, моргнув красным, исчезла. Разумеется, я забыл свой зонт.
До Челси добрался без приключений. У Пен-Стейшен толпилась братва из Легиона, наверное, на вокзале устраивали облаву. Их бело-красные автобусы с синими звёздами я заметил издалека и от греха подальше свернул в переулки.
У моего подъезда стоял патрульный «форд». Я нырнул в тень, вжался в пролёт между витринами. Под ногами захрустело битое стекло, одна витрина была разбита. К подъезду подкатил второй патруль, из машины вылез полицейский, подтягивая сбрую, подошёл к первой машине и наклонился к окну. Оставаться тут нельзя, я попятился назад, потом побежал, стараясь не попадать в жёлтые лужи света под фонарями. Где-то впереди завыла сирена, звук быстро приближался. Я рванул в сторону Челси-парка, но одумавшись, остановился — полицейский наряд прочешет этот сквер за пять минут. Перебежал через улицу, толкнул дверь в церковь Святого Кристофора. Дверь тяжело подалась, я беззвучно прошмыгнул внутрь.
Церковный запах — свечи, старое дерево, горькая восковая мастика — дверь захлопнулась, повисла тишина. Я прислушался, тишина напоминала осыпающийся песок, едва уловимый шуршащий звук. Я слушал, затаив дыхание, потом понял — звук исходил от свечей. В церкви никого не было.
Мягко ступая, я прошёл боковым нефом, втиснулся на скамейку. Коленки упёрлись — никто не сказал, что в церкви должно быть удобно. От усталости и нервотрёпки руки дрожали, мелко, противно — я ухватился за край скамьи. Только сейчас я понял, насколько вымотался за день.
Над алтарём висел распятый Христос, он был покрашен розовой краской с капельками рубиновой крови. Я вспомнил, как в детстве до мурашек боялся встретиться взглядом с его деревянными глазами. Отец в сверкающей парадной форме, каждое воскресенье было как праздник, мы всегда сидели во втором ряду. Я попытался вспомнить маму, её лицо. Ничего не получалось, она ускользала, оставляя лишь солнечные блики и радостный запах горячего лета. Запах травы, когда падаешь на футбольное поле после победы, синие тени неподвижных деревьев, за ними — озеро, крики и смех, смачный плеск от удачной «бомбочки», неповторимая сладость ванильного пломбира, текущего по пальцам.
Достал бумажник, там, под пластиком, была карточка двухлетней давности, сейчас девчонкам уже двенадцать и девять. Я провёл пальцем по фото, эти лица я помнил наизусть. Испуганные лица, когда я привёз их в аэропорт, Джуди кусала губы, она смотрела мне в лицо и ничего не говорила. Ни слова, только смотрела. От её взгляда мне хотелось удавиться. Они прошли через паспорт-контроль, младшая всё оглядывалась, потом заревела. Джуди поднялась на цыпочки, я поймал её взгляд поверх голов. Потом они исчезли в толпе.
Я подался вперёд, уткнул подбородок в спинку первого ряда, только сейчас я заметил, что сел именно там, где мы всегда сидели — второй ряд, слева. Перед алтарём горели свечи, много тонких свечей. Они уже догорали, некоторые коптили, подрагивая рыжим пламенем, по деревянному телу Христа бродили красноватые отсветы.
— Вот такие дела, брат, — я посмотрел в лицо Иисусу. — Такие вот хреновые дела.
Бог безразлично глядел сквозь меня. Впрочем, ни Он, ни Другой, который высекает законы в камне, никогда не обещали мне награды за примерное поведение. Я всё решил сам. Джуди предвидела, она предупреждала меня — я считал, что мой долг перед обществом, — я усмехнулся, сейчас звучит как ахинея, — патриотизм, — тоже отличное слово! — моя работа, служба, нет, Служба! — гораздо важней всего на свете. Уж точно важней дочек, Джуди, нашей семьи. Я всё решил сам!
На улице снова взвыли сирены, в истеричный полицейский фальцет вплеталось нервное санитарное контральто. Я закрыл глаза, до боли начал тереть их пальцами. Если бы ты дал мне шанс, один, последний шанс! Поплыли жаркие круги — лимонные, красные, белые.
Я лукавил, на самом деле шанс был: два месяца назад Мачек дал мне человека, который переправляет через озеро Онтарио. Я никуда не собираюсь, засмеялся я тогда. Мачек написал телефон, сложил бумажку пополам и совершенно серьёзно сказал: «Откуда тебе-то знать? Сохрани».
Я убрал бумажник, на дне кармана нащупал сигарету. Развернул целлофан, сладковато запахло хорошим табаком. Аккуратно размял, табак сухо зашуршал под пальцами.
— Не возражаешь? — кивнув Христу, я сунул сигарету в рот. Вспомнил, что отдал спички. Стукнувшись коленом, выбрался в проход, подошёл к алтарю. Помедлив, наклонился и прикурил от крайней свечи. От первой затяжки поплыла голова, словно в детстве, когда мы курили на чердаке украденный у отца «Честерфильд». Я опустился на лавку, устало, как грузчик. Перед глазами поплыли лица, дождь, какие-то огни. Я глубоко затянулся, деликатно выпустил дым в сторону.
— Господи, — улыбнулся я. — Если б ты только знал, какая благодать…
С улицы послышался шум, топот. Я замер. Кто-то приказал: «Сэм! И ты, придурок, быстро сюда!». В дверь забарабанили, тот же голос крикнул: «Да там открыто, уроды!». Дверь с грохотом распахнулась, зашаркали сапоги, гулко отдаваясь, прыгающим под сводом, эхом. Я вжался в спинку, бежать было поздно, бежать было некуда. Сигарета прилипла к губе, дым, щекоча нос, голубой ниткой струился вверх. По стенам заплясали лучи фонарей, уродливо засуетились крабьи тени.
— За алтарём проверить! И проходы! — раздалось сзади. Мимо меня прошагал легионер, с удовольствием гремя коваными ботинками. Он ткнул светом фонаря в Христа, хмыкнул, пошёл вдоль алтаря, нагибаясь и светя по низу.
— Тут свечи всякие, господин капрал! Горят! — заорал он. — Может, это на них детектор сработал?
Капрал сзади выругался и приказал не ловить ворон. Легионер тихо огрызнулся, повернулся. Он стоял совсем близко, я чувствовал вонь его новой портупеи. Свет фонаря прыгал по скамьям, потом уткнулся мне в грудь.
— Никого! — крикнул легионер и зашагал к выходу.
— Всем построиться! Быстр-ро! — зычно заорал капрал. — Шевелись!
Фонари погасли, часто зашаркали сапоги, кто-то споткнулся, выругался. Грохнула дверь.

Я уронил окурок на пол, придавил малиновый уголёк подошвой. Витражные стёкла в узком стрельчатом окне тускло светились тёмным ультрамарином. Я сунул руки в карманы, прижался к твёрдой спинке деревянной скамье и застыл, вглядываясь в окно. До рассвета оставалось несколько часов.







_________________________________________

Об авторе: ВАЛЕРИЙ БОЧКОВ

Родился в Латвии в семье военного лётчика. Вырос в Москве, на Таганке. Окончил художественно-графический ф-т МГПИ в Москве. Владеет русским, английским, немецким языками. С 2000 года живёт и работает в Вашингтоне, США. Профессиональный художник, более десяти персональных выставок в Европе и США. Член союза журналистов г. Москвы, союза Московских художников-графиков. Член американского ПЕН-Клуба.
Лауреат "Русской Премии” 2014 года в категории "Крупная Проза” (роман «К югу от Вирджинии»). Лауреат Литературной Премии 2012 издательства «ZA-ZA Verlag» (Германия, Дюссельдорф) в номинации «Малая Проза».
Книга «Брайтон Блюз» получила звание «Книга Года» 2012 год «ZA-ZA Verlag».
Проза Валерия Бочкова публикуется в журналах «Дружба Народов», «Урал», «Время и место», «Знамя», «Октябрь», «Волга», «Новая Юность», «Настоящее время», «Новый Свет» и других.шаблоны для dle 11.2




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
48
Опубликовано 02 сен 2017

© 2016-2017 ТЕКСТ.express © ИД "ЛИTERRAТУРА" | © ИП "Русский Гулливер" Правовая информация


ВХОД НА САЙТ